Рефераты. Скачать реферат

Здесь Вы можете скачать рефераты и сочинения на любую тему

 
ГлавнаяСочинения по литературеКапитанская дочкаХарактеристика образа Гринев Петр Андреевич (Петруша)
загрузка...
Характеристика образа Гринев Петр Андреевич (Петруша) Печать E-mail
Сочинение на тему: - Капитанская дочка

Гринев Петр Андреевич (Петруша) — главный герой последнего крупного произведения Пушкина, провинциальный русский дворянин, от чьего имени (в форме «записок для памяти потомства», составленных в эпоху Александра I об эпохе пугачевского бунта) ведется повествование. В исторической повести «Капитанская дочка» сошлись все темы пушкинского творчества 1830-х гг. Место «обычного» человека в великих исторических событиях, свобода выбора в жестоких социальных обстоятельствах, закон и милосердие, «мысль семейная» — все это в повести присутствует и связано с образом главного героя-рассказчика.


Первоначально Пушкин, как то было в незавершенной повести «Дубровский», собирался поставить в центр повествования дворянина-ренегата, перешедшего из одного лагеря в другой (тут прототипом ему служил реальный офицер Екатерининской эпохи Шванвич); или пленного офицера, который бежит от Пугачева. Здесь также имелся прототип — некто Башарин, именно такую фамилию должен был носить герой, позже переименованный в Буланина, Валуева — и, наконец, в Г. (Это имя в другой огласовке — Гранев — встречается в планах незавершенного «Романа на Кавказских водах», 1.831.) Имя это тоже взято из действительной истории пугачевщины; его носил дворянин, арестованный по подозрению в измене и позже оправданный. Так окончательно определился замысел рассказа о человеке, волей Провидения оказавшемся между двумя враждующими лагерями; о дворянине, который незыблемо хранит верность присяге, не отделяет себя от сословия в целом и от сословных представлений о чести в частности, — но который при этом смотрит на мир непредвзято.


Замкнув сюжетную цепь именно на Г. (и «перепоручив» роль дворянина-ренегата Швабрину), Пушкин воспроизвел принцип исторической прозы Вальтера Скотта, в чьих романах (особенно из «шотландского» цикла — «Уэверлей», «Роб Рой», «Пуритане») такой тип героя встречается постоянно — равно как сама ситуация: два лагеря, две правды, одна судьба. Таков и непосредственный «литературный предшественник» Г., Юрий Милославский из одноименного «вальтер-скоттовского» романа М. Н. Загоскина (с той огромной разницей, что Милославский — князь, а не «обычный» человек). Вослед Гриневу и другие персонажи «Капитанской дочки» приобретают вальтер-скоттовские черты. Образ верного слуги Г. Савельича (чье имя со-впадает с именем «патриотического» ямщика, свидетеля пугачевского бунта в «вальтер-скоттовском» романе М. Н. Загоскина "Рославлев») восходит к Калебу из романа «Ламмермурская неместа»; эпизод, в котором невеста Гринева Марья Ивановна Миронова добивается у Екатерины II оправдания возлюбленного, повторяет эпизод с Дженни Джине из «Эдинбургской темницы» и др.


Жанр «записок для потомства» давал возможность изобразить историю «домашним образом» — и предполагал, что жизнь героя будет разворачиваться перед читателем с самого детства, а смерть героя останется за пределами непосредственного повеет -вования (иначе некому было бы составлять записки).


«Предыстория» Г. проста: он сын премьер-майора Андрея Петровича Гринева, живущего после отставки в небольшом (300 душ) имении в Симбирской губернии Воспитывает Петрушу крепостной «дядька», Савельич, учит — мосье Бопре, бывший парикмахер и охотник до русской наливки. Пушкин прозрачно намекает на то, что ранняя отставка отца была связана с дворцо-вым переворотом времен Анны Иоанновны. Причем первоначально предполагалось (и с сюжетной точки зрения это было бы куда более «красиво») объяснить отставку событиями 1762 г., екатерининским переворотом, — но тогда хронология нарушилась бы окончательно. Как бы то ни было, отец героя словно «исключен» из истории; он не может реализовать себя (и потому всякий раз гневается, прочитывая придворный адрес-календарь, где сообщается о наградах и о продвижении по службе его бывших товарищей). Так Пушкин подготавливает читателя к мысли, что и Петр Андреевич мог бы прожить жизнь самую обыденную, не раскрыть заложенные в нем качества, если бы не общероссийская катастрофа 1770-х гг. и если бы не отцовская воля. На семнадцатом году недоросль, еще до рождения записанный в гвардию сержантом, Г. прямо из детской отправляется служить — причем не в элитный Семеновский полк, а в провинцию. (Еще один «отвергнутый» вариант судьбы — попади Г. в Петербург, он к моменту очередного дворцового переворота 1801 г. был бы офицером полка, сыгравшего ключевую роль в антипавловском заговоре. То есть зеркально повторил бы судьбу отца.) Сначала он попадает в Оренбург, затем в Белогорскую крепость. То есть туда и тогда, где и когда осенью 1773 г. разгуляются пугачевцы — вспыхнет «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» (слова Г.). (Нечто подобное должно было происходить с героем незавершенной пушкинской повести из другой эпохи — юным прапорщиком из «Записок молодого человека», который в мае 1825 г. держит путь в Черниговский полк, где в январе 1826 г. вспыхнет восстание декабристов «Васильковской управы».)


С этой минуты жизнь провинциального дворянина смыкает-ся с потоком общероссийской истории и превращается в великолепный набор случайностей и зеркально повторяющихся эпизодов, которые заставляют вспомнить как о поэтике Вальтера Скотта, так и о законах построения русской волшебной сказки. В открытом поле гриневскую кибитку случайно застигает снежный буран; случайно на нее натыкается чернобородый казак, который и выводит заблудившихся путников к жилью (эта сцена связана с эпизодом с Юрием, его слугой Алексеем и казаком Киршей в романе М. Н. Загоскина «Юрий Милославский»). Случайно проводник оказывается будущим Пугачевым.


Столь же случайно сцепление всех последующих встреч Г. и поворотов его судьбы.


Попав в Белогорскую крепость, в 40 верстах от Оренбурга, он влюбляется в дочь капитана Ивана Кузьмича Миронова, восемнадцатилетнюю Машу (в которой повторены некоторые черты героини повести А. П. Крюкова «Рассказ моей бабушки», 1831, капитанской дочери Насти Шпагиной) и дерется из-за нее на дуэли с поручиком Швабриным; ранен; в письме к родителям просит благословения на брак с бесприданницей; получив строгий отказ, пребывает в отчаянии. (Естественно, Маша в конце концов поселится у родителей Г., а Швабрин, перейдя на сторону Пугачева, сыграет в судьбе героя роль злого гения.) Пугачев, захватив крепость, случайно узнает Савельича, вспоминает заячий тулупчик и полтину на водку, после бурана пожертвованные ему Петрушей от чистого сердца, — и милует барчука за миг до казни. (Зеркальное повторение эпизода с тулупчиком.) Мало того, отпускает его на все четыре стороны. Но, случайно узнав в Оренбурге, что Маша, спрятанная белогорской попадьей, теперь в руках у предателя Швабрина, Г. пробует уговорить генерала выделить ему полсотни солдат и отдать приказ об освобождении крепости. Получив отказ, самостоятельно отправляется в пугачевское логово. Попадает в засаду — и случайно остается цел; случайно оказывается в руках Пугачева, именно в тот момент, когда он в хорошем расположении духа, так что кровожадному капралу Белобородову не удается «попытать» дворянина. Пугач тронут рассказом о девушке, насильно удерживаемой Швабриным; отправляется вместе с героем в Белогорскую — и, даже узнав, что Маша — дворянка, невеста Г., не меняет своего милостивого решения. Больше того, полушутливо предлагает их поженить — и готов принять на себя обязанности посаженого отца. (Так случайно сбывается сон, который привиделся Г. сразу после бурана: отец при смерти; но это не отец, а чернобородый мужик, у которого почему-то нужно просить благословения и который хочет быть посаженым отцом; топор; мертвые тела; кровавые лужи.)


Отпущенные Пугачевым, Г., Маша, Савельич попадают в засаду правительственных войск (зеркальное повторение эпизода с пугачевцами); случайно командиром отряда оказывается За-урин, которому Г. еще по пути к месту службы, до бурана, проиграл 100 рублей на бильярде. Отправив Машу в отцовское имение, Г. остается в отряде; после взятия Татищевой крепости и подавления бунта он арестован по доносу Швабрина — и не может отвести от себя обвинения в измене, поскольку не желает вмешивать в судебное разбирательство Машу. Но та отправляется в Петербург, случайно сталкивается с царицей на прогулке в Царском Селе; случайно не узнает ее — и простодушно рассказывает обо всем (зеркальное повторение эпизода «ходатайства» Г. за Машу перед Пугачевым). Екатерина случайно помнит о геройской гибели капитана Миронова (и, может быть, Машиной матери, Василисы Егоровны). Если бы не это, как знать, смогла бы государыня столь непредвзято подойти к делу и оправдать Г.? Случайно офицер Г., отпущенный в 1774 г. и присутствовавший при казни Пугачева, который его узнал в толпе и кивнул (еще одно зеркальное повторение эпизода с виселицами в Бело-горской), не гибнет в многочисленных войнах конца XVIII — начала XIX в. и составляет записки для юношества; случайно эти записки попадают в руки «издателя», под маской которого скрывается сам Пушкин.


Но в том и дело, что все «случайности» сюжета подчинены высшей закономерности — закономерности свободного выбора личности в обстоятельствах, предложенных ей историей. Эти обстоятельства могут складываться так или иначе, благополучно или неудачно; главное не в этом, а в том, насколько свободен человек от их власти. Пугачев, в чьих руках громадная власть вершить человеческие судьбы, не свободен от той стихии, что привел в движение; оренбургский генерал, отказывающийся послать Г. на бой за Белогорскую крепость, не свободен от своей осторожности; Швабрин не свободен от своего собственного страха и своей душевной подлости; Г. свободен до конца и во всем. Ибо действует он по велению сердца, а сердце его свободно подчинено законам дворянской чести, кодексу русского рыцарства, чувству долга.


Законы эти неизменны — и тогда, когда нужно оплатить огромный бильярдный долг не слишком честно игравшему Заури-ну; и когда нужно отблагодарить случайного проводника тулупчиком и полтиной. И когда следует вызвать на дуэль Швабрина, выслушавшего гриневские «стишки» в честь Маши и презрительно отозвавшегося как о них, так и о ней. И когда пугачевцы ведут героя на казнь. И когда помиловавший героя Пугачев протягивает руку для поцелуя (Г., естественно, не целует «ручку злодею»). И когда самозванец прямо спрашивает пленника, признает ли тот его государем, согласен ли послужить, обещает ли хотя бы не воевать против него, — а пленник трижды, прямо или косвенно, отвечает «нет». И когда Г., однажды уже спасенный судьбою, в одиночку возвращается в расположение пугачевцев — чтобы выручить возлюбленную или погибнуть вместе с нею. И когда, арестованный собственным правительством, не называет имени Марьи Ивановны.


Именно эта постоянная готовность, не рискуя понапрасну, тем не менее заплатить жизнью за свою честь и любовь, — делает дворянина Г. до конца свободным. Точно так же, как его крепостного слугу Савельича до конца (хотя и в иных формах) свободным делает личная преданность Г. То есть следование неписаному кодексу крестьянской чести, тому общечеловеческому началу, которое может быть присуще любому сословию и которое, по существу, религиозно, — хотя Савельич не слишком «церковен» (и лишь восклицает поминутно «Господи Влады-ко»), а Г. в казанской тюрьме впервые вкушает «сладость молитвы, излиянной из чистого, но растерзанного сердца». (Тут пушкинский современник должен был не только вспомнить о «вечном источнике» тюремной темы в европейской культуре — эпизод тюремного заключения небесного покровителя Г., апостола Петра — Деян., 12, 3—11, — но и опознать парафраз записок итальянского религиозного писателя и общественного деятеля 1820-х гг. Сильвио Пеллико, который в книге «Мои темницы» — рус. перевод, восторженно отрецензированный Пушкиным, 1836 г., — рассказал о том, как в австрийской тюрьме впервые обратился с молитвой к Богу.)


Такое поведение превращает самого простодушного из героев «Капитанской дочки» в самого серьезного из ее персонажей. Эта серьезность Гриневского образа оттенена легкой усмешкой, с какой автор описывает «жизненное пространство» других героев. Пугачев царствует в избе, оклеенной золотой бумагой; генерал планирует оборону от пугачевцев в яблоневом саду, утепленном соломкой; Екатерина встречает Машу как бы «внутри» пасторали: лебеди, парки, белая собачка, «срисованная» Пушкиным со знаменитой гравюры художника Уткина, изображавшей Екатерину «домашним образом»... И только Г. и Савельич окружены открытым пространством судьбы; они постоянно устремлены за ограду — дворянского ли Оренбурга, пугачевской ли крепости; туда, где они не защищены от обстоятельств, но внутренне свободны от них. (В этом смысле и тюрьма для Г. — тоже открытое пространство.)


Именно Г. и Савельича вместе — двух этих персонажей, крепостного и дворянина, нельзя отделить друг от друга, как Санчо Пансу нельзя отделить от Дон Кихота. А значит, смысл повести состоит не в том, чтобы «перейти» на одну из сторон исторического конфликта. И не в том, чтобы отказаться от верности любой «власти» (ср. образ Швабрина). И даже не в том, чтобы «покинуть» узкие пределы сословной этики, поднявшись до общечеловеческих начал. А в том, чтобы внутри своего «лагеря», своей среды, своего сословия, своей традиции обнаружить общечеловеческое — и ему служить не за страх, а за совесть. В этом залог утопической надежды Г. (и суфлирующего ему Пушкина, который переосмысляет тезис Карамзина) на то, что «лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений».


Образ Г. (и сама «вальтер-скоттовская» поэтика случайности и зеркально повторяющихся эпизодов) оказался необычайно важным для русской литературной традиции, вплоть до Юрия Андреевича Живаго из романа Б. Л. Пастернака.

 
Ещё статьи...